Мистицизм

Первая глава центрального раздела Spéculumа начинается с изучения понятия субъектности: «Все теории субъекта всегда предназначены «мужскому». Когда женщина им подчиняется, она неосознанно отрекается от своих особых отношений с воображаемым». Женщинам отказано в субъективности, утверждает Иригарэ, и этот запрет гарантирует, что объекты субъекта будут относительно стабильными. Если субъект вообразит, что женщина способна что-либо вообразить, объект утратит свою стабильность и тем самым дестабилизирует субъект. Если женщина не будет представлять собой почву, землю, инертную или непроницаемую материю, как сможет субъект сохранять свой статус субъекта?

Без такого не субъективного основания, говорит Иригарэ, субъект окажется совершенно неспособным конструировать себя. Слепым пятном дискурса великого мыслителя всегда является женщина: изгнанная из репрезентации, она становится почвой, на которой теоретик воздвигает свои спекулярнее конструкции, но поэтому она также всегда становится той точкой, в которой его восставленные конструкции проседают. Если, как показывает Иригарэ, мистический опыт — это в первую очередь опыт утраты субъектности, исчезновения оппозиции субъект объект, он, по-видимому, особенно привлекателен для женщин, сама субъективность которых отвергается и репрессируется патриархатным дискурсом. Хотя не все мистики были женщинами, все же в условиях патриархата мистицизм сформировал ту область высокой духовности, в которой женщины могли преуспеть и действительно преуспевали чаще мужчин. Согласно Иригарэ, мистический дискурс — это «единственное место в западной истории, где женщина говорит и действует гласно и открыто».

Мистический образный ряд подчеркивает ночную жизнь души: темноту и спутанность сознания, утрату субъектности. Затронутая пламенем божественного, душа мистика превращается в текучий поток, расплавляющий всякое различие. Этот опыт ускользает от спекулярной рациональности патриархатной логики: садистский глаз должен закрыться; чтобы познать восторги мистика, философ должен вырваться из своей философии, «вслепую бежать из замкнутого кабинета философии, из спекулятивной матрицы, где он замкнул себя для того, чтобы постичь все в ясном сознании». Экстатическому видению, поскольку уже находились вне скопческой репрезентации; невежество женщины мистика, ее крайнее ничтожество перед божественным было неотъемлемой частью тех условий существования женского, в которых она была воспитана: В этой системе самые слабые в науках и самые невежественные были самыми красноречивыми и щедрыми на откровения. Таким образом, исторически — это женщины. Или, по крайней мере, «женское»». Но что, если даже в центре этой бездонной пропасти сокрыто зеркало «Спекулюм»? Ведь мистики часто прибегали к образу пылающего зеркала, описывая некоторые аспекты своего опыта. Хотя пылающее зеркало — это как будто именно то зеркало, которое ничего не отражает, эти слова все же сигнализируют о движении к секуляризации мистического опыта.

Иригарэ говорит, что происходит это вследствие теологизации мистицизма. Теология придает мистицизму телеологичность, снабжая его объектом: мистический опыт начинает отражать Бога во всей его славе, и тем самым низводится ко всего лишь еще одному примеру мужской секуляризации, где гомосексуальная экономика Бога, желающего своего Сына, отражается в ничто в сердце мистика. Однако, отмечает Иригарэ, эта попытка мужского исправления мистицизма может порождать встречное движение: даже в рамках теологии Бог превосходит все репрезентации; человеческое воплощение Сына — «самый женственный мужчина среди всех». Христос разрушает пекулярную логику, и самоуничижение мистика воспроизводит страсти Господни: победа обретается в глубочайшей из всех бездн. Саморепрезентация женщины-мистика избегает спекулярной логики нерепрезентации, наложенной на женщину патриархатом. Парадокс в том, что скопированная с образа страдающего Христа, зачастую ею же самою растравляемая униженность женщины-мистика открывает пространство, где может расцвести ее собственное наслаждение. Хотя этому пространству по-прежнему полагает пределы мужской дискурс, оно достаточно обширно, чтобы женщина больше не чувствовала себя изгнанницей.