Непреклонная логика

Возможно, многих феминисток удивит, что Иригарэ возвеличивает мистицизм. Ведь она показывает, что мистический опыт позволяет женственности открыть себя именно через абсолютное подчинение патриархату, глубочайшее его принятие. Но все же мистицизм — это особый случай. Иригарэ едва ли утверждает, что на самом деле в глубине души все женщины — мистики; она хочет сказать лишь то, что в условиях патриархата мистицизм предоставляет женщинам реальную, пусть и возможность открыть некоторые аспекты наслаждения, отвечающие только их либидинальным влечениям. Но как мы можем знать, что такое «наслаждение женщины» или пекулярная логика охватывает весь западный теоретический дискурс, как может докторская диссертация Люс Иригарэ избежать ее пагубного влияния? Если изучение женщин-мистиков приводит ее к тому, что она получает удовольствие от образа женщины, имитирующей страдания Христа, не поймана ли она логикой, требующей от нее создания образа женщины, в точности повторяющего спекулярные конструкции женственности в патриархатной логике? В одном проницательном тексте Шошана Фельман подняла ряд весьма уместных вопросов, метко указывающих на проблемы, с которыми сталкивается Иригарэ, когда преподносит себя как женщину-теоретика или теоретика, чьей темой является женщина: «Если «женщина» — это и есть Другой во всяком мыслимом западном теоретическом локусе речи, как может женщина как таковая говорить в этой книге? Кто здесь говорит и кто декларирует друг женщины? Если, как полагает Люс Иригарэ, молчание женщины или подавление ее способности говорить структурно определяет философский и теоретический дискурсы как таковые, из какого теоретического локуса говорит сама Люс Иригарэ, развивая свой собственный теоретический дискурс о женщинах? Говорит ли она как женщина, с места женщины, за женщину, от имени женщины? Достаточно ли быть женщиной, чтобы говорить как женщина? Определяется ли способность «говорить как женщина» биологическим фактом или стратегической, теоретической позицией, анатомией или культурой? Что, если способность «говорить как женщина» не является «естественной», не может быть просто принята на веру?» Хотя Иригарэ никогда этого не признавала, ее анализ мужской спекулярной логики очень многим обязан предложенной Деррида критике западной философской традиции. Текстуальный анализ в книге Spéculum предоставляет нам впечатляющие примеры антипатриархатной критики потому, что Иригарэ знает, как продемонстрировать изъяны и несообразности фаллоцентрического дискурса. Не в последнюю очередь работы Иригарэ подразумевала Спивак, когда признавала сильные стороны французского феминизма в умении справляться с господствующими формами дискурса: «В конечном счете самое полезное, что мы можем почерпнуть, изучая французский феминизм, — это примеры политизированного критического «Симптоматического прочтения», которое не всегда следует технике «инверсии и сдвига», свойственной прочтению реконструирующему. Этот метод, который при восхвалении авангарда применяется как лекарство, при разоблачении господствующего дискурса становится эффективным оружием». Но если, как показал Деррида, мы все еще живем под властью метафизики, невозможно создать новые концепции, не затронутые метафизикой присутствия. Вот почему он считает деконструкцию деятельностью, а не новой «теорией». Иными словами, деконструкция откровенно паразитирует на тех метафизических дискурсах, которые она стремится низложить. Отсюда следует, что всякая попытка сформулировать общую теорию женственности будет метафизической. Как раз в этом и заключается дилемма Иригарэ: продемонстрировав, что до сих пор женственность производилась исключительно исходя из логики того же самого, она поддается искушению создать свою собственную теорию женственности. Но, как мы видели, определяя «женщину», мы неизбежно приписываем ей «сущность». Сама Иригарэ, осознавая эту проблему, изо всех сил стремится избежать ловушки эссенциализма. Так, в одном месте она открыто отвергает всякую попытку определить «женщину». Женщинам не следует стараться стать ровней мужчинам, пишет она: «Они не должны стремиться к соперничеству с мужчинами, которая снова будет следовать модели. Скорее им нужно попытаться высвободить этот вопрос из экономики логоса. Поэтому им не следует формулировать его как «Что такое женщина?». С помощью повторения и интерпретации того, как женское определяется в дискурсе — как нехватка, дефект или как пантомима и обращенное воспроизводство субъекта, — они должны демонстрировать, что на стороне женского возможно эту логику превосходить и дезорганизовывать».