Время женщин

Говорящая женщина вся в своем голосе: «Она физически материализует свою мысль; означает ее своим телом». Иными словами, женщина целиком и физически присутствует в своем голосе, а письмо есть не более чем расширение этого самотождественного продления речевого акта. Более того, в каждой женщине ее голос принадлежит не только ей — он поднимается из глубочайших слоев ее души: ее собственная речь становится эхом изначальной песни, которую она однажды слышала, а голос — воплощением «первого голоса любви, который сохраняют, живым все женщины в каждой женщине поет первая безымянная любовь». Это Голос Матери, всемогущей фигуры, царящей в фантазиях доэдипального ребенка: «Голос, песня, предшествующая Закону, предшествующая расщеплению дыхания символическим, вновь обретенная языком, что находится под властью того, что разделяет. Глубочайшее, древнейшее и прекраснейшее возвращение». Голос, источник которого относится ко времени, предшествующему появлению Закона, безымянен: он жестко закреплен за доэдипальной стадией, на которой ребенок еще не владеет языком, а значит, и способностью называть себя и свои объекты. Этот голос — мать и материнское тело: «Голос: нескончаемое молоко. Она будет найдена снова. Утраченная мать. Вечность: это голос, смешанный с молоком». Говорящая пишущая женщина находится в пространстве вне времени, пространстве, допускающем отсутствие именования и синтаксиса. В своей статье «Время женщин» Юлия Кристева показывает, что синтаксис формирует наше чувство хронологического времени уже тем, что порядок слов в предложении маркирует временную последовательность: поскольку субъект, глагол и объект невозможно произнести одновременно, их высказывание по необходимости прорезает временную непрерывность «вечности». Итак, это безымянное доэдипальное пространство, наполненное молоком и медом, Сиксу выводит источником песни, чьи отзвуки пронизывают все женское письмо. Своим «привилегированным отношением к голосу» женщины обязаны относительной нехватке защитных механизмов: «Никакая женщина не выстраивает столько защит против своих либидинальных влечений, сколько нагромождает мужчина». Мужчина вытесняет мать, женщина нет: она всегда близка к матери как к источнику блага. Очевидно, материнская фигура у Сиксу совпадает с понятием Хорошей Матери у Мелани Кляйн: от нее, всемогущей и щедрой, исходит любовь, пища и изобилие. Таким образом, пишущая женщина обладает безмерной мощью: напрямую почерпнутой у матери, чье дарение всегда напитано силой: «Чем больше ты имеешь, чем больше ты отдаешь, тем ты больше, чем больше ты отдаешь, тем больше ты имеешь». В статье, посвященной бразильской писательнице Кларис Лиспектор— наиболее подробном в творчестве Сиксу описании реального примера женского письма, произведенного под Знаком Голоса, подчеркивается открытость и щедрость автора, а также, в глубоко антидерридаистской манере, ее способность наделять слова их сущностным смыслом: «От моря почти ничего не остается, только слово, лишенное воды: поскольку мы переводили слова, в них не осталось их речи, мы высушили их так, что они сжались, и набальзамировали их, и они больше не могут напомнить нам, как восходили от вещей раскатами их глубинного смеха. Но чистый Кларис голос вынужден лишь повторять: море, море, расколи мой корабль, море зовет меня, море! Зовут меня воды!»