Ветхий Завет

В своей статье о Маргерит Дюрас и Элен Сиксу Кристиана Макуорд говорит о двенадцати различных видах стиля в романе Сиксу LA: семи поэтических и пяти повествовательных. Пять из семи поэтических уровней стиля можно охарактеризовать как в определенной мере библейские, литургические или мифологические. Эти высокие поэтические интонации находят свое выражение и в более теоретических по своему характеру работах Сиксу. La Venue открывается библейской нотой «В начале я обожала». В этом тексте, как и во многих других, Сиксу выступает если не богиней, то, по крайней мере, пророчицей — одинокой матерью, спасающей свой народ, Моисеем в женском обличье, но также и дочерью фараона: «Воды всего мира истекают из глаз моих, я очищаю людей народа моего в печали моей, купаю их, вылизываю любовью моей, я выхожу на берег Нила, чтобы собрать народы, брошенные в ивовых корзинах; мою неустанную материнскую любовь дарую всему живому, и потому я повсюду, космос — чрево мое, весь мир — бессознательное мое, смерть изгоняю я, она возвращается, мы начинаем снова, беременна я начинаниями». Притязая на все возможные субъектные позиции, говорящий субъект может с гордостью провозгласить себя саму «женским множественным, что в чтении и письме причащается божественной вечности: «Книга — я могла перечесть ее, память и забывание мне в том помощники. Снова начать сначала. Сменить точку зрения, и снова сменить, и еще раз сменить. Читая, я открыла, что письмо бесконечно. Вечно. Бессмертно. Письмо или Бог. Бог письмо. Пишущий Бог» Пристрастие Сиксу к Ветхому Завету очевидно, но не менее заметна и склонность к классической античности. Ее способность к отождествлению кажется безграничной: Медуза, Электра, Клеопатра — она побывала каждой из них в своем воображении. Она провозглашает: «Я — вся земля, все, что на ней происходит, всякая жизнь, что живет мною в различных моих формах». Этот постоянный возврат к библейской и мифологической образности сигнализирует о ее приобщении к вселенной мифа: миру, который, подобно далекой сказочной стране, воспринимается как исполненный смысла, замкнутый и единый. Мифологический или религиозный дискурс представляет вселенную, где все различие, вся борьба и несогласие могут, в конце концов, удовлетворительно разрешаться. Ее мифологические и библейские аллюзии часто сопровождаются — или перемежаются — «океаническим», водным образным рядом, апеллирующим к бесконечным наслаждениям полиморфно извращенного ребенка: «Мы сами — море, песок, кораллы, водоросли, пляжи, приливы и отливы, пловцы, дети, волны. Да, она разнородна. Для своих удовольствий она эротична; она — эротогенность гетерогенности: взлетевший пловец, в полете она не цепляется за себя; она способна растворяться, быть огромной, ошеломляющей, желающей и восприимчивой к другим, к другой женщине, которой станет, которой не является, к нему, к тебе».